systemity

58 лет назад я стоял на балконе с четырьмя товарищами. Это было в Баку на улице Большая Морская (или проспект Кирова). По всему городу ревели репродукторы: передавали траурную музыку в связи с похоронами уникальной сволочи, которая много лет была отцом всего советского народа. Товарищи мои плакали, а у меня никак не получалось. Мне было очень неудобно, и я потихоньку смочил веки слюнями. Не то, чтобы я был нечувствительным, неэмоциональным юношей (было мне тогда 16 лет). Не то, чтобы я имел что-то личное против усатого диктатора. Несколько лет до этого я был два месяца в "Артеке", где с утра до ночи распевал со всеми о том, что мы сложили радостную песню о любимом друге и вожде и что с пЕснями, борясь и побеждая, наш народ за Сталиным идёт.

Слюнявил веки я не потому, что был очень умным и всё понимал из того, что натворил этот обычно скромно одетый мерзавец (по-азербайджански мы учили проникновенные стихи Самеда Вургуна: "О кимдир, о нэдир?! Джанлы бир инсан. Эйниндэ боз рэнкли ады бир шинел!..") Ничего я тогда не понимал, потому что мне, как и всем советским людям, включая стоящих рядом со мной на балконе товарищей, забивали в мозги гвозди советской пропаганды, забивали по самую шляпку так, что спустя десятилетия я ловил себя на том, что эти уже порядком заржавевшие гвозди никуда не делись.

Слюнявил я веки потому, что с младенческих лет и по сей день не признаю авторитетов ни в каком виде. Ни в науке, ни в политике, ни в искусстве. Для меня авторитет - синоним принуждения. Любить я могу, как говорила моя мама, без задних ног до полного опупения. Человеку, которого люблю, не задумываясь отдам почку, если потребуется, и не только. Но авторитет для меня - это принуждение поступать так, как этот - авторитет - требует. Для меня это абсолютно невыполнимо. Даже в том случае, если мои и авторитеские пожелания совпадают тютелька в тютельку. Для меня свобода быть самим собой собой - самая важная привиллегия в моей жизни и я всю жизнь стараюсь это уважать в других. Я с огромным удовольствием пожертвую эту свободу, но только я. Я сам. Никто даже под страхом смерти не заставит меня пожертвовать правом распоряжаться моей свободой.

Не знаю, как сформировалось моё суровое отношение к авторитетам всех мастей. От родительского воспитания или от генетикой обусловленного нахальства. Я пишу это для того, чтобы объяснить, почему я не плакал. А также для того, чтобы сообщить, что все рыдающие по поводу смерти диктатора, в том числе диктатора Ким Чен Ира, который твёрдой рукой волок ныне плачущих в сортир всех времён и народов под названием Северная Корея, вызывают у меня огромный интерес, стремление философски подойти к проникновению в сущность этого явления. Ведь мало кто сомневается в том, что, если бы Путин дал дуба от переизбытка ботулинического токсина типа А, называемого в простонародьи ботоксом, то вся страна рыдала бы с горя нешуточными слезами.

Я хотел подробно объяснить причину народной любви к угнетателям, но посмотрев на фотографии корейцев, оплакивающих сына отца и отца нового сына с отъевшейся моськой, я понял, что не сумею всё это выразить, не прибегнув к самому изощрённому мату. Я родился в Баку. В этот город также, как и в Ташкент, из-за тёплой зимы в послевоенное время стекались бывшие зэки, поэтому я мимоходом прошёл такую хорошую школу, что могу на чистом мате изложить содержание докторской диссертации. Но я не буду делать этого, чтобы не портить празник возвращения. И очень надеюсь, что читателей моего журнала сильно затошнит от этих фотографий.