Голда без косметики. Ч. I

Продолжение

Исполнилась 120 -я годовщина со дня рождения Голды Меир — пятого премьер-министра Израиля.

В этой связи публикую здесь свой старый очерк о ее жизни из книги «Кому нужны герои»

Владимир Фромер

В три часа утра Голда сама заваривала крепкий черный кофе и, почти мурлыча от удовольствия, угощала им избранных, — тех немногих, кто удостаивались этой чести.В неизменном длинном черном вечернем платье она сидела в своем любимом кресле в углу салона, c благосклонной улыбкой посматривая на слегка ошалевших от табачного дыма и государственных дел гостей.Это была знаменитая «кухня» Голды, где принимались все важнейшие решения. Последнее слово всегда оставалось за хозяйкой дома. Обычно часам к четырем утра, когда уже не было нерешенных вопросов, она властным жестом распускала свой маленький форум.

За женской оболочкой скрывалась натура сильная, амбициозная и упрямая. Голда Меир не теряла контроля над ситуацией и любого умела поставить на место, если было нужно. Интуиция подводила ее крайне редко.Бен-Гурион как-то сказал: «Голда — единственный мужчина в правительстве». «Это не комплемент», — немедленно прореагировала Голда. Ее знаменитые кастрюли, овощи и приправы извлекались на свет лишь когда этого требовали интересы государства. В 70-ые годы, когда Голда была на вершине славы, к ней обратился редактор самой популярной в Соединенных Штатах телевизионной программы с просьбой поделиться с американскими хозяйками секретами своей кухни.

«Аидише мама», скрывая в душе улыбку, извлекла из кухонного шкафчика смятый листочек и сказала: «Записывайте, дорогие домохозяйки. Куриный бульон следует готовить следующим образом: курица должна вариться с петрушкой, сельдереем, мелко нарезанной морковкой и луком». Это интервью, пользовавшееся огромной популярностью, Голда закончила рецептом приготовления клецок (кнейдлах). Америка долго ела куриный бульон и клецки, приготовленные по рецепту Голды Меир. Мало кто знал, что кастрюли на кухне «аидише мамы» всегда остаются пустыми, что дети Голды редко пробовали знаменитые кнейдлах и куриный бульон. В Голдином холодильнике можно было найти лишь сыр и молоко. Завтрак детям готовила служанка, а обедать они ходили в общественное заведение, не отличавшееся изысканностью кухни.

В идеалистической картине еврейской матери, заботящейся о своем народе, было много чисто женских атрибутов: мама Голда, маленькие дети, излучающие тепло глаза, надежное плечо, кухня, кошелка. Близкие Голде люди волей-неволей вынуждены были включаться в эту игру.

Голда Меир была настоящим политическим лидером. Она могла приспособиться к любой ситуации. Она заключала политические блоки с несимпатичными ей людьми и, если этого требовала политическая реальность, рвала отношения с теми, с кем ее связывала многолетняя дружба. Она без колебаний принимала ответственность за решения, от которых зависела судьба государства. Она могла быть жестокой и гибкой. Она всем пожертвовала для политической карьеры. Даже семьей.

* * *

1915 год. У синагоги в американском городе Милуоки толпа евреев внимательно слушает ораторов, сменяющих друг друга на небольшом деревянном ящике. «Не смей!»- кричит отец тощей девчонке, явно намеревающейся забраться на эту примитивную трибуну. «Какой позор»,- продолжает вопить он из окна, видя, что дочь не прекращает своих попыток. «Как?! Дочь столяра Мабовича выставит себя на всеобщее обозрение и посмешище? Не будет этого! Я сейчас спущусь, и за косу притащу тебя в дом».

Но дочь столяра Мабовича уже на ящике. Звонким голосом она произносит первую в своей жизни речь. Ее слушают с явным одобрением. Отец машет рукой и закрывает окно. Так в 16 лет началась политическая карьера Голды Мабович.
Два года назад столяр Мабович впервые задумался над будущим дочери, услышав в ее изложении теории сионистских идеологов.

«Мужчины не любят слишком умных женщин,- сказал он после раздумья. — Надо, чтобы ты выбросила дурь из головы. Я пошлю тебя на курсы кройки и шитья, а потом выдам замуж за хорошего еврея». Но четырнадцатилетняя Голда не хотела ни на курсы, ни замуж. Ночью она уложила вещи в небольшой саквояж, оставила папе и маме записку и через час была уже в поезде, направлявшемся в Денвер, где жила ее старшая сестра Шейна.

Голда обожала Шейну, завидовала ее апломбу, самостоятельности, упорству. В 1904 году, когда умер Герцль, Шейна заявила, что в знак траура будет два года носить черное платье. И носила… В доме Шейлы всегда накурено, тесно, крикливо. За столом собирались бородатые анархисты, социалисты всех мастей, сионисты. Они спорили до хрипоты, хлестали друг друга цитатами. То и дело слышались имена: Бакунин, Кропоткин, Маркс, Гегель, Кант, Герцль, Нордау. Голда узнала, что такое социализм, анархизм, диалектический материализм, в чем заключаются исторические функции пролетариата. Ей больше всего нравились сионисты, которым она улыбалась чаще, чем другим.

Вскоре у Шейны стал бывать высокий парень с тонкими чертами некрасивого живого лица. Он не вступал в идеологические споры, а оставшись наедине с девушкой, пытался объяснить ей что такое соната. Его звали Морис Меерсон. В 1917 году он сделал Голде предложение. «Мы поженимся,- сказала Голда,- если ты поклянешься, что поедешь со мной в Эрец-Исраэль». Жених пожал плечами, и согласился.

Молодая пара поселилась в Иерусалиме. Каждое утро на балконе, за чашкой кофе, Морис слушает длинные монологи своей супруги. Она никогда не говорит о будущем семьи, об их совместной жизни. Она упоенно рассказывает о рабочем сионизме, о коллективной ответственности, о грядущем возрождении, о кознях ревизионистов. Высказавшись, Голда целует мужа и убегает заниматься сионистскими делами до поздней ночи. Морис грустно плетется в комнату и слушает на граммофоне девятую симфонию Бетховена. Родились двое детей, но это не отучило молодую мать пропадать до полуночи на собраниях. Морис еще пробует говорить с ней о детях, книгах, искусстве, музыке. В ответ он слышит: «сионизм, сионизм, сионизм». Наконец, этот обреченный брак распался.

В автобиографической книге «Моя жизнь» Голда писала: «Я должна была оставаться собой. Не могла меняться. Поэтому муж не нашел во мне той женщины, которая была ему нужна».

Голда забрала маленькую Сару и Менахема и переехала в Тель-Авив. Морис остался один в иерусалимской квартире. По субботам он приезжал в Тель-Авив, рассказывал детям сказки, говорил с ними о музыке. Морис скончался в 1951 году. Голда Меир не была на его похоронах. Она находилась в заграничной командировке.

Молодая мать, оставшаяся с двумя детьми, все время проводила на заседаниях, собраниях и конференциях. Руководители рабочего сионистского движения очень быстро оценили ее энергию, способности, упорство, ум, прекрасный английский и западный лоск, которого им самим так не хватало. Ее часто посылали в Америку, откуда она возвращалась с полным чемоданом чеков. Голда умела вышибать слезу у американских евреев и заставить их раскошелиться. Она знала их психологию.
— Голда,- спросил однажды Бен-Гурион,- ты привезешь деньги?
— Когда я их не привозила, Давид?
— Нужно много.
— Привезу много.
— О чем ты с ними будешь говорить на этот раз?
— О воде.
— О воде? — удивился Бен-Гурион.
— Да.
И она говорила о воде.

«Трудно, трудно, трудно,- начала Голда свою речь перед американской аудиторией. — У нас нет даже воды. Сначала я купаю двух своих маленьких детей. Потом в этой же воде стираю их пеленки. Затем стираю в них свое платье. Но воду, упаси Боже, не выливаю после всего этого, а использую для мытья полов».

Американские евреи слушали, смахивали слезу и вынимали чековые книжки. Ее никогда не было дома. Детьми занимались приходящие служанки, а потом долгие годы няня Техила Шапиро. Она шила, стирала, готовила и пела песни Саре и Менахему в то время как мать занималась идеологической работой. Няня спала на раскладушке в детской комнате, мерила им температуру и давала лекарство, когда они болели.

Иногда появлялась Шейна. Строго спрашивала няню дает ли она детям витамины, после чего шла домой и писала сестре письмо, в котором, в сотый уже раз, спрашивала, почему она позволяет партии издеваться над своими детьми. Голда отмахивалась от критики в свой адрес, как от назойливых мух.

Всю неделю, с утра до поздней ночи, она занималась партийными делами. В пятницу возвращалась домой вечером. Целовала детей. С волнением рассказывала им о последней речи Берла Кацнельсона, объясняла трудные слова. И укладывала чемоданы. В субботу утром она уже отправлялась в Америку.

Рассказывает няня Техила Шапиро: «Я все делала: мыла, стирала, готовила, отправляла детей в школу, приготовляла с ними уроки, читала им книжки. С Менахемом было очень трудно. Он так нуждался в материнской ласке. Я помню, как он безжалостно избил Сареле. Я не могла его утихомирить. Сареле была такая сладкая. Она тоже нуждалась в матери, и искала тепла у каждого, кто входил в дом. Ее сажали на колени, ласкали. Менахем был скрытным и застенчивым мальчиком. Он угрюмо смотрел из угла, как балуют Сареле, и ужасно завидовал.

Папа Меерсон приезжал каждую субботу. Он занимался с детьми, пытался дать им как можно больше тепла. Он был гораздо лучшим отцом, чем Голда матерью».

Однажды вечером некого было оставить с детьми, а Голда должна была выступать на собрании. Она уложила детей. Рассказала им сказку. Укрыла. И попросила вести себя хорошо, когда она уйдет на партийное собрание. Детям ужасно захотелось посмотреть, как выглядит партийное собрание. Когда мама ушла, они встали, оделись и вышли на улицу. Сели в автобус и приехали к нужному зданию. Тихо вошли в зал и уселись в темном уголке. Ораторы выступали. Дети внимательно слушали. Наконец, на трибуне появилась мама и говорила долго-долго. Дети хлопали ей вместе со всеми. Потом началось выдвижение кандидатов в руководящие органы. «Кто за Голду Меерсон?»- спросил председатель, и дети проголосовали за свою маму обеими руками.

Сареле была физически слабой девочкой и часто болела, что не мешало матери колесить по свету. Много лет спустя дочь сказала: «Она оставила тяжело больного ребенка и исчезла на долгие месяцы. Я не понимаю, как она могла так поступать. Я своих детей не могла бы оставить, даже если бы все партии мира умоляли меня об этом».

Менахем Меир не любил говорить на эту тему. Лишь однажды он нехотя признал: «В детстве мне очень не хватало матери, когда она уезжала». И тут же добавил: «Но ведь у нас был и отец».

Голда Меир пишет в книге «Моя жизнь»: «Мои дети очень сердились, что я так редко бываю дома. И я поняла, что человек ко всему привыкает. Даже к постоянному чувству своей вины».

Сегодняшнему читателю в это трудно поверить, но в молодости и в зрелости Голда была женственной, обаятельной и пользовалась успехом у мужчин. Интимные отношения связывали ее с Залманом Шазаром и с Давидом Ремезом. Когда Ремез сидел в латрунской тюрьме, Голда писала ему записки, очень личные, и подписывала их — Рут.
Много лет спустя, когда Голда была уже премьер-министром, она, краснея, попросила Аарона Ремеза, сына Давида, вернуть ей эти записки. «Я их не читал»,- поспешно сказал Аарон и согласился, что лучше, чтобы они были у нее.
Рассказывает Техила Шапиро: «Есть женщины, о которых поляки говорят: она стоит греха. Такой женщиной была Голда. В ней было так много шарма, обаяния, вкуса. И, конечно, были романы. Сначала с Шазаром. Потом с Ремезом. Приходил к ней часто и Берл Кацнельсон».

* * *

14 мая 1948 года Бен-Гурион провозгласил независимость государства Израиль. Голда бледная, с воспаленными от бессонницы глазами, помыла голову, причесалась, надела лучшее свое платье, взяла в руки сумочку и стала ждать. В два часа дня подъехала машина, доставившая ее в тель-авивский музей на улице Ротшильд, где «отцы-основатели»
подписывали декларацию Независимости. Голда поставила свою подпись – и заплакала. Пройдет еще 30 лет, но больше никто не увидит ее слез.

На следующий день Голду вызвал Бен-Гурион.
— Ты поедешь в Америку, — сказал он, как нечто само собой разумеющееся.
— Когда?
— Сейчас.
— Давид, я нужна здесь.
— Ты нужна там. Бен-Гурион помолчал и произнес:
— Начинается драка. Нам нужно много оружия. Мы знаем, где его можно приобрести, но у нас нет денег.
— Я привезу, Давид,- сказала Голда.

В Нью-Йорке эмиссары Сохнута организовали ее встречу с состоятельными евреями. На этот раз Голда говорила не о воде. «Решается судьба еврейского государства,- сказала она. — Уже началось арабское нашествие. Все арабские армии напали на нас. Мы не просим вас сражаться вместе с нами. Это наше дело. Но для того, чтобы выстоять, нам нужно оружие. И только вы можете помочь нам приобрести его».

Они слушали и плакали. И вынимали чековые книжки дрожащими руками. Они собрали столько денег, сколько никогда еще не собирала ни одна еврейская община.

Голда пользовалась огромной популярностью среди евреев диаспоры. Соприкасаясь с ней, даже самые ассимилированные из них чувствовали прилив национальной гордости. Именно поэтому Бен-Гурион решил назначить ее первым послом Израиля в Москве. И Голде — единственной — удалось на какое-то мгновение спуститься в тот круг ада, где корчилось «еврейство молчания» под занесенным над ним сталинским топором.

В Москву посол Голда Меир (в советских газетах сообщалось о прибытии Голды Меирсон) прилетела 3 сентября 1948 года. Вскоре, в день еврейского Нового года, она посетила московскую синагогу на улице Архипова. И тут произошло неожиданное. Тысячи евреев, как призраки потустороннего мира внезапно возникшие из небытия заполнили до отказа тихую московскую улицу. Они плакали и целовали Голде руки и платье. Они приветствовали ее, как долгожданного Избавителя.

Вспоминает Лу Кедар, секретарша: «В праздник Нового года мы пришли к синагоге пешком. Взяли с собой и спрятали под одеждой все секретные документы и шифры, чтобы не оставлять их в гостинице. Когда мы вошли в синагогу, женщины поднялись наверх, а мужчин посадили впервом ряду на самые почетные места. И тут начали входить евреи. Они все шли и шли, и шли, пока не заполнили все проходы. Старики, молодые, дети. Столпотворение было ужасное. Море лиц — и все смотрели наверх, в сторону Голды В жизни я такого не видела. Лица евреев, полные страдания. .Это было ужасно. Ни разу в жизни я не видела таких несчастных евреев. Я знала, что существует антисемитизм, но меня лично он никогда не касался. И вдруг коснулся, и ощерился прямо мне в лицо. Я начала плакать и не могла остановиться. Не слышала раввина. Не видела, что творится вокруг. Я совсем обессилела. И тут к Торе вызвали нашего военного атташе, генерала Йоханана Ратнера, пятидесятилетнего высокого стройного красавца в военной форме. Когда он вышел читать Тору, люди стали кричать и рыдать во весь голос. Для них он стал воплощением еврея-воина, и это вызвало истерику. Мне кажется, что единственным человеком во всей синагоге, который не плакал, была Голда. Она сидела, прямая, как статуя, и не двигалась. Не двигалась».

Сталин расценил все это как политическую провокацию, что ускорило разработку ведомством Абакумова репрессивных мер против советского еврейства. Переполнила чашу встреча Голды Меир с Полиной Жемчужиной, женой Молотова, состоявшаяся на приеме, который Молотов как министр иностранных дел устроил для дипломатического корпуса по случаю 31-ой годовщины большевистской революции.

Голда Меир вспоминает в книге «Моя жизнь», что Жемчужина сама подошла к ней со словами: «Я рада этой встрече». Жена Молотова изъявила желание познакомиться с детьми посла, расспрашивала о киббуцах. На прощание она произнесла фразу, которую Голда запомнила навсегда: «Если у вас все пойдет хорошо, то хорошо будет и всем евреям в мире». Через несколько недель после этой беседы Полина Молотова была арестована. Но память о том, что произошло на улице Архипова, обрастая молвой, домыслами, легендами, продолжала жить в самосознании советских евреев, и стала одним из зародышей грядущего национального ренессанса.