О ленд-лизе и рядом
May. 3rd, 2017 02:30 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
systemityВсё это я получил от моей хорошей приятельницы в ЖЖ и ФБ Елены Микконен (https://www.facebook.com/elena.mikkonen)
Правительственная закупочная комиссия СССР в США (ПЗК) была образована постановлением Совнаркома СССР 24 февраля 1942 г. Ее возглавил представитель Наркомата обороны СССР генерал-майор А.И. Беляев, ранее заместитель начальника штаба ВВС Красной Армии. В декабре 1943 г. председателем комиссии был назначен генерал-лейтенант Л.Г. Руденко. Постановлением Совета министров СССР от 28 декабря 1948 г. ПЗК была ликвидирована. В составе комиссии работало более 30 отраслевых отделов, образованных на основе групп военных представителей Народного комиссариата внешней торговли СССР. Руководили работой комиссии крупнейшие специалисты: Лукашев К.И. – председатель Амторга, контр-адмирал Акулин М.И – начальник Артуправлсния НК ВМФ, Разин Л.А. – зам. председателя Амторга, Еремин Н.А. – председатель В/О Машиноимпорт, Сельдяков П.С. – зам. председателя Амторга, Ростарчук А.А. – зам. председателя Амторга и другие (РГАЭ. Ф. 413. Оп. 12. Д. 5785. Л. 48).
Беляев А.И. - младший брат моего деда. За заслуги был отправлен в лагеря, Солженицын о нем писал в арх.ГУЛАГ, гл.9, и Ю. Дунский (тут http://litlife.club/br/?b=116382&p=16), реабилитирован, звание вернули, умер когда мне было 11 лет.
И рядом...
Рассказ о встрече с Козиным был напечатан в альманахе "Киносценарии" (N 1, 1992г. В.Фрид -- "Не пайкой единой")
За правдивость этой истории не ручаюсь; свидетелем не был, за что купил -- за то и продаю.
С кем-то из моих однодельцев сидел человек со странной фамилией Дебюк-Дюбек, козинский администратор, кажется. По его сведениям, у Вадима Алексеевича, кроме 58-й, была и другая статья, аменно 156-я "мужеложство" (словечко-то какое!). Но сам Козин об этом умолчал, и понятно: шел сорок четвертый год, а не девяносто первый, когда в Москву бесстрашно слетаются на свой конгресс "голубые" и "розовые" всех стран.
А между тем, я ведь помню: в первом издании Большой Советской Энциклопедии - той, темнозеленой с красными корешками -- я еще мальчишкой читал, что советское законодательство не признает наказания за гомосексуализм, потому что нелепо наказывать за болезнь - за точность цитаты не ручаюсь, но смысл был такой.
Не признавали, а в начале 30-х ввели-таки в УК статью 156-ю. Впрочем, и до появления специальной статьи "мужеложников" сажали - давая 58-ю, самую растяжимую. В лагерях это называлось 58, пункт "ж". Был бы человек, а статья найдется...
Ни с кем из знаменитостей, кроме Козина, я на Лубянке не встречался. Правда, майор Райцес спросил меня как-то:
- Вы в какой камере сидите?
Тогда я еще проживал в одиночке, в 119-й.
- А знаете, кто в 118-й?.. Нет? Антонеску. А в сто двадцатой?.. Пу-и.
Теперь-то мало кто помнит об Антонеску, румынском диктаторе. Забыли бы и Генри Пу-и, императора Маньчжоу-го, если б не фильм "Последний император". Но тогда это были громкие имена. Пообщаться со своими именитыми соседями я, понятное дело, не имел возможности.
А вот Юлик Дунский довольно долго просидел в одной камере с человеком, в те времена очень известным - генералом Александром Ивановичем Беляевым, который до ареста ведал всеми нашими закупками по ленд-лизу.
Генерал был "номерным", т.е. секретным арестантом, но на лубянские запреты ему было наплевать. Юлику он не только назвал свою фамилию, но и рассказал, за что попал в тюрьму. Дело было так.
Как главу советской закупочной комиссии в Вашингтоне, его пригласил для беседы президент Рузвельт. В Белый дом Беляева пропустили легко; его, привыкшего к нашим строгостям, отсутствие формальностей удивило. Впустили, провели в кабинет президента и оставили одного. Через несколько минут появился сам Ф.Д., а переводчик почему-то запаздывал. По-английски генерал знал слов десять. Рузвельт по-русски - еще меньше. До прихода переводчика они объяснялись на языке глухонемых - жестами и мимикой. Оба хохотали от души и очень понравились друг другу - что для Беляева обернулось бедой.
Домой генерал пришел в отличном настроении; а дня через три его помощник принес газету, в которой сообщалось, что генерал Беляев награжден американским орденом - каким-то очень важным. А вторым награжденным был другой генерал, Бур-Комаровский - глава враждебного нам польского правительства в эмиграции; наши газеты именовали его "польским фашистом".
У Беляева дрогнуло сердце: он-то понимал, что в этой компании ему быть не следовало. Но наивные американцы в тонкостях московского политеса не разбиралось... Вскоре генерала под каким-то предлогом вызвали в Москву - и предчувствие сбылось: арестовали и обвинили, за скудостью материала, в антисоветской агитации. Для десятого пункта 58-й много материала не требовалось: восхвалял (их словцо) американскую технику, нелестно отзывался о Кагановиче - что-то в этом роде.
В камере Беляев держался так, словно сохранил генеральское звание: грубил дежурному офицеру, отказывался подметать пол и т.д. А к Юлию - они сидели вдвоем - был внимателен и охотно рассказывал о себе. И Юлик всегда вспоминал о нем с симпатией и уважением.
Об Александре Ивановиче Беляеве вспоминает и его тезка, Солженицын - в "Архипелаге". Вспоминает с неприязнью: для него Беляев остался надменным и эгоистичным советским сановником - даже в заключении. А Юлий высоко ценил цепкий ум этого крестьянского парня, дослужившегося до генеральских звезд, его наблюдательность, интерес к хорошим книгам, юмор и самоиронию.
Беляев рассказывал, например, как привез к себе в деревню невесту - показать старикам. Городская девушка не приглянулась родителям генерала; лежа на печи, он подслушал разговор:
- Нехороша, говорила мать. Худа, большеглаза... А у нас в деревне-то девки - ягодины!..
Юлик считал: неплохой был мужик. Генералы бывают ведь разные, даже советские - не все одним миром мазаны. Скажем, генерал граф Игнатьев - тот самый, автор книги "50 лет в строю" ("И ни одного в бою", добавляли злые языки). Нет, сам граф не сидел, но с ним связана забавная и приятная история.
С одним из наших ребят, кажется, с Лешкой Суховым, сидел старик-белоэмигрант, привезенный аж из Белграда. Следствие затянулось, и на тюремной пайке он стал доходить. Пожаловался на голод следователю, а тот, не то издеваясь, не то всерьез, предложил:
- Назовите родственников или знакомых, мы сообщим. Пускай принесут передачу.
Старик пришел с допроса обнадеженный; в радостном возбуждении рассказал соседям:
- Родственников у меня нет, но есть знакомый. Он, я слышал, служит в вашей армии, в больших чинах. Это граф Игнатьев.
Сокамерники подняли чудака на смех:
- Да-да, как же - принесет он! Держите карман шире... Да он со страху в штаны наделает!
- Вы не понимаете, - терпеливо объяснял им старикан. - Мы с Игнатьевым учились вместе в Пажеском корпусе. А бывшие пажи - это особое товарищество. Что бы ни случилось, паж пажу всегда придет на помощь!
Ему не поверили, конечно. Провожая на очередное "без вещей", дразнили:
- Это граф передачу вам принес!
Он, как мог, отшучивался. А в один прекрасный день вернулся в камеру с большой торбой, набитой яствами - даже фрукты там были! Это в военное-то время.
- Я же вам говорил! - с торжеством объявил старый паж.
Слух об этом происшествии разнесся по всей тюрьме - и надо сказать, сильно укрепил мою веру в человечество...
Кончался сорок четвертый год. От кого-то из свежепосаженных мы узнали, что американцы седьмого ноября будут выбирать себе президента. Кандидатов было двое: от демократов - друг Советского Союза Рузвельт, от республиканцев - нелюбимый нашими газетами Дьюи. Мы в камере тоже решили провести выборы, выбрать американского президента тайным голосованием.
Каждый из голосующих получил две пешки (шахматы у нас были). За Рузвельта надо было положить под миску белую пешку, за его противника - черную. Из восьми человек шестеро проголосовали против Рузвельта: не нравилась его дружба со Сталиным. Только двое положили белую пешку - я и Володя Матвеев. Он признался мне в этом, чуть-чуть стесняясь своей интеллигентской мягкотелости. Американцы тоже оказались мягкотелыми - выбрали Франклина Делано. Мы с Володькой были рады...
Все на свете кончается - и хорошее, и плохое. Этой малооригинальной сентенцией я хочу сказать, что подошло к концу и наше следствие.
Новый 1945-й год я встретил еще со своими соседями по 28-й камере, а вскоре меня вызвали "с вещами".
Посадили в воронок - надписи "хлеб" или "мясо" я на нем не заметил - и повезли в Бутырскую тюрьму.
Воронки снаружи были все одинаковы - фургоны, в каких возят продукты; и не вороные вовсе, в серо-коричневые. "Черные вороны" я видел только в детстве, но название пережило их. Внутри же воронки выглядели по-разному. Одни были общие, а другие, можно сказать, купейные, поделенные на секции - такие железные шкафы с обеих сторон. В каждом шкафу везли по одному пассажиру; в узеньком коридорчике ехал конвоир и жестко пресекал любую попытку подать голос. Так я и не узнал, кто из моих ребят ехал со мною. Но через несколько дней мы встретились...
Правительственная закупочная комиссия СССР в США (ПЗК) была образована постановлением Совнаркома СССР 24 февраля 1942 г. Ее возглавил представитель Наркомата обороны СССР генерал-майор А.И. Беляев, ранее заместитель начальника штаба ВВС Красной Армии. В декабре 1943 г. председателем комиссии был назначен генерал-лейтенант Л.Г. Руденко. Постановлением Совета министров СССР от 28 декабря 1948 г. ПЗК была ликвидирована. В составе комиссии работало более 30 отраслевых отделов, образованных на основе групп военных представителей Народного комиссариата внешней торговли СССР. Руководили работой комиссии крупнейшие специалисты: Лукашев К.И. – председатель Амторга, контр-адмирал Акулин М.И – начальник Артуправлсния НК ВМФ, Разин Л.А. – зам. председателя Амторга, Еремин Н.А. – председатель В/О Машиноимпорт, Сельдяков П.С. – зам. председателя Амторга, Ростарчук А.А. – зам. председателя Амторга и другие (РГАЭ. Ф. 413. Оп. 12. Д. 5785. Л. 48).
Беляев А.И. - младший брат моего деда. За заслуги был отправлен в лагеря, Солженицын о нем писал в арх.ГУЛАГ, гл.9, и Ю. Дунский (тут http://litlife.club/br/?b=116382&p=16), реабилитирован, звание вернули, умер когда мне было 11 лет.
И рядом...
Рассказ о встрече с Козиным был напечатан в альманахе "Киносценарии" (N 1, 1992г. В.Фрид -- "Не пайкой единой")
За правдивость этой истории не ручаюсь; свидетелем не был, за что купил -- за то и продаю.
С кем-то из моих однодельцев сидел человек со странной фамилией Дебюк-Дюбек, козинский администратор, кажется. По его сведениям, у Вадима Алексеевича, кроме 58-й, была и другая статья, аменно 156-я "мужеложство" (словечко-то какое!). Но сам Козин об этом умолчал, и понятно: шел сорок четвертый год, а не девяносто первый, когда в Москву бесстрашно слетаются на свой конгресс "голубые" и "розовые" всех стран.
А между тем, я ведь помню: в первом издании Большой Советской Энциклопедии - той, темнозеленой с красными корешками -- я еще мальчишкой читал, что советское законодательство не признает наказания за гомосексуализм, потому что нелепо наказывать за болезнь - за точность цитаты не ручаюсь, но смысл был такой.
Не признавали, а в начале 30-х ввели-таки в УК статью 156-ю. Впрочем, и до появления специальной статьи "мужеложников" сажали - давая 58-ю, самую растяжимую. В лагерях это называлось 58, пункт "ж". Был бы человек, а статья найдется...
Ни с кем из знаменитостей, кроме Козина, я на Лубянке не встречался. Правда, майор Райцес спросил меня как-то:
- Вы в какой камере сидите?
Тогда я еще проживал в одиночке, в 119-й.
- А знаете, кто в 118-й?.. Нет? Антонеску. А в сто двадцатой?.. Пу-и.
Теперь-то мало кто помнит об Антонеску, румынском диктаторе. Забыли бы и Генри Пу-и, императора Маньчжоу-го, если б не фильм "Последний император". Но тогда это были громкие имена. Пообщаться со своими именитыми соседями я, понятное дело, не имел возможности.
А вот Юлик Дунский довольно долго просидел в одной камере с человеком, в те времена очень известным - генералом Александром Ивановичем Беляевым, который до ареста ведал всеми нашими закупками по ленд-лизу.
Генерал был "номерным", т.е. секретным арестантом, но на лубянские запреты ему было наплевать. Юлику он не только назвал свою фамилию, но и рассказал, за что попал в тюрьму. Дело было так.
Как главу советской закупочной комиссии в Вашингтоне, его пригласил для беседы президент Рузвельт. В Белый дом Беляева пропустили легко; его, привыкшего к нашим строгостям, отсутствие формальностей удивило. Впустили, провели в кабинет президента и оставили одного. Через несколько минут появился сам Ф.Д., а переводчик почему-то запаздывал. По-английски генерал знал слов десять. Рузвельт по-русски - еще меньше. До прихода переводчика они объяснялись на языке глухонемых - жестами и мимикой. Оба хохотали от души и очень понравились друг другу - что для Беляева обернулось бедой.
Домой генерал пришел в отличном настроении; а дня через три его помощник принес газету, в которой сообщалось, что генерал Беляев награжден американским орденом - каким-то очень важным. А вторым награжденным был другой генерал, Бур-Комаровский - глава враждебного нам польского правительства в эмиграции; наши газеты именовали его "польским фашистом".
У Беляева дрогнуло сердце: он-то понимал, что в этой компании ему быть не следовало. Но наивные американцы в тонкостях московского политеса не разбиралось... Вскоре генерала под каким-то предлогом вызвали в Москву - и предчувствие сбылось: арестовали и обвинили, за скудостью материала, в антисоветской агитации. Для десятого пункта 58-й много материала не требовалось: восхвалял (их словцо) американскую технику, нелестно отзывался о Кагановиче - что-то в этом роде.
В камере Беляев держался так, словно сохранил генеральское звание: грубил дежурному офицеру, отказывался подметать пол и т.д. А к Юлию - они сидели вдвоем - был внимателен и охотно рассказывал о себе. И Юлик всегда вспоминал о нем с симпатией и уважением.
Об Александре Ивановиче Беляеве вспоминает и его тезка, Солженицын - в "Архипелаге". Вспоминает с неприязнью: для него Беляев остался надменным и эгоистичным советским сановником - даже в заключении. А Юлий высоко ценил цепкий ум этого крестьянского парня, дослужившегося до генеральских звезд, его наблюдательность, интерес к хорошим книгам, юмор и самоиронию.
Беляев рассказывал, например, как привез к себе в деревню невесту - показать старикам. Городская девушка не приглянулась родителям генерала; лежа на печи, он подслушал разговор:
- Нехороша, говорила мать. Худа, большеглаза... А у нас в деревне-то девки - ягодины!..
Юлик считал: неплохой был мужик. Генералы бывают ведь разные, даже советские - не все одним миром мазаны. Скажем, генерал граф Игнатьев - тот самый, автор книги "50 лет в строю" ("И ни одного в бою", добавляли злые языки). Нет, сам граф не сидел, но с ним связана забавная и приятная история.
С одним из наших ребят, кажется, с Лешкой Суховым, сидел старик-белоэмигрант, привезенный аж из Белграда. Следствие затянулось, и на тюремной пайке он стал доходить. Пожаловался на голод следователю, а тот, не то издеваясь, не то всерьез, предложил:
- Назовите родственников или знакомых, мы сообщим. Пускай принесут передачу.
Старик пришел с допроса обнадеженный; в радостном возбуждении рассказал соседям:
- Родственников у меня нет, но есть знакомый. Он, я слышал, служит в вашей армии, в больших чинах. Это граф Игнатьев.
Сокамерники подняли чудака на смех:
- Да-да, как же - принесет он! Держите карман шире... Да он со страху в штаны наделает!
- Вы не понимаете, - терпеливо объяснял им старикан. - Мы с Игнатьевым учились вместе в Пажеском корпусе. А бывшие пажи - это особое товарищество. Что бы ни случилось, паж пажу всегда придет на помощь!
Ему не поверили, конечно. Провожая на очередное "без вещей", дразнили:
- Это граф передачу вам принес!
Он, как мог, отшучивался. А в один прекрасный день вернулся в камеру с большой торбой, набитой яствами - даже фрукты там были! Это в военное-то время.
- Я же вам говорил! - с торжеством объявил старый паж.
Слух об этом происшествии разнесся по всей тюрьме - и надо сказать, сильно укрепил мою веру в человечество...
Кончался сорок четвертый год. От кого-то из свежепосаженных мы узнали, что американцы седьмого ноября будут выбирать себе президента. Кандидатов было двое: от демократов - друг Советского Союза Рузвельт, от республиканцев - нелюбимый нашими газетами Дьюи. Мы в камере тоже решили провести выборы, выбрать американского президента тайным голосованием.
Каждый из голосующих получил две пешки (шахматы у нас были). За Рузвельта надо было положить под миску белую пешку, за его противника - черную. Из восьми человек шестеро проголосовали против Рузвельта: не нравилась его дружба со Сталиным. Только двое положили белую пешку - я и Володя Матвеев. Он признался мне в этом, чуть-чуть стесняясь своей интеллигентской мягкотелости. Американцы тоже оказались мягкотелыми - выбрали Франклина Делано. Мы с Володькой были рады...
Все на свете кончается - и хорошее, и плохое. Этой малооригинальной сентенцией я хочу сказать, что подошло к концу и наше следствие.
Новый 1945-й год я встретил еще со своими соседями по 28-й камере, а вскоре меня вызвали "с вещами".
Посадили в воронок - надписи "хлеб" или "мясо" я на нем не заметил - и повезли в Бутырскую тюрьму.
Воронки снаружи были все одинаковы - фургоны, в каких возят продукты; и не вороные вовсе, в серо-коричневые. "Черные вороны" я видел только в детстве, но название пережило их. Внутри же воронки выглядели по-разному. Одни были общие, а другие, можно сказать, купейные, поделенные на секции - такие железные шкафы с обеих сторон. В каждом шкафу везли по одному пассажиру; в узеньком коридорчике ехал конвоир и жестко пресекал любую попытку подать голос. Так я и не узнал, кто из моих ребят ехал со мною. Но через несколько дней мы встретились...
