Происки врагов

[systemity]

Химией я начал заниматься с 7—8 лет. Недалеко от нашего дома находился магазин химических реактивов, в котором я мог купить всё, на что хватит денег. Я где-то раздобыл учебник по химии и лабораторное руководство и осваивал химию на свой страх и риск. Я умудрился прожечь кислотой толстую чугунную раковину на кухне, пару раз чуть не взорвался, изучал влияние микроэлементов на бабушкины пальмы и аспарагусы, готовил различные симпатические чернила… Словом, мне было не скучно. Когда в школе начался курс химии, то я стал любимым учеником нашей химички. Через много-много лет я совершенно случайно встретил её в Судаке. Она очень сильно постарела, но, увидев меня, сразу же узнала и призналась мне, что я ей очень нравился. Нравился тем, что хотя и был очень застенчивым, но с реактивами обращался очень уверенно, даже слишком нахально.

Несколько раз я не попадался только из-за своей показной застенчивости. В четвёртом классе у нас был учитель азербайджанского языка, который очень боялся шпионов и нам об этом прямо говорил. Он даже нам намекал, что шпионы собираются его отравить. Как-то я приготовил в пробирке сернистое железо, налил туда кислоту, и у меня из пробирки стал выделяться сероводород. Я привязал к пробирке резиновый шарик из-под пищалки и получил средних размеров емкость с сероводородом, которую принёс в школу и положил в парту. Сероводород начал выходить из шарика и к уроку азербайджанского языка потёк очень активно, поскольку был плохо завязан бабушкиным мулинэ. Я сидел на первой парте и задыхался. Вытащить шарик и выбросить его на улицу я не мог. Единственное что я мог сделать — это незаметно водить ногами под партой, чтобы сероводород, который много тяжелее воздуха, не скапливался только у моих ног. Преподаватель, стоя у доски, почувствовал запах и, поводя ноздрями и вращая белками, пытался понять, откуда запах идёт. Запах всё усиливался, он смотрел на учеников первых трёх рядов парт, но поняв, что дистанционные методы определения сероводорода не работают, стал переходить от парты к парте, чтобы поймать виновника торжества. Обычно он к партам не приближался, поскольку боялся, что ему запачкают чернилами костюм. Единственным человеком, к которому он не подошёл — был  я. В конце концов урок был прерван, преподаватель выбежал в коридор, чтобы глотнуть свежего воздуха, а я, как тихушник, быстро выхватил пузырь с сероводородом и выбросил его в открытое окно. Так в классе ни один человек и не узнал о моём очередном химическом эксперименте. Даже если бы я и похвастался, то никто бы ничего из моих рассказов о взаимодействии серы с порошковым железом и взаимодействии сернистого железа с кислотой не понял: слишком не по возрасту я был грамотен в области химии.

Учиться я ненавидел. Вернее, любил учиться, но не переносил учёбу. Поэтому мне в университете всегда хотелось заняться стоящим делом. На третьем курсе я проводил исследования по дегидратации этанола над местной ханларской глиной. У нас был очень суровый преподаватель, которого все боялись. Стоило ему по малейшему поводу взбеситься, как зрачки у него быстро уменьшались, глаза наоборот вылуплялись, он начинал мелко подрагивать головой и произносил короткие фразы, выделяя каждое отдельное слово. От этих фраз вне зависимости от их содержания хотелось зарыться поглубже. При этом он непропорциональное количество раз произносил любимое им слово «чиричур», что, как вы понимаете, означало «чересчур».

Так вот, у этого преподавателя я был любимчиком. Если он иногда и говорил мне «чиричур», то очень уравновешенным тоном, почти ласково. Как мне потом сказали, эту мою работу по разложению этанола он включил в свою докторскую диссертацию, чему я был очень рад. Нельзя сказать, чтобы я «чиричур» много таскал домой этилового спирта, который мне был доступен в неограниченном количестве, но я иногда приносил его соседу дяде Грише — доктору наук в области нефтедобычи, которого совершенно заела тёща. Он приезжал с промыслов поздно ночью и, убедившись, что его обед опять съели, выходил на общую кухню ругаться в пол голоса, чтобы тёща не услышала. Тут иногда появлялся я и приносил ему колбочку со спиртом, которым он ужинал.

В конце четвёртого курса я совсем сдурел от тоски и попросил своего отца устроить меня на работу. В первых числах нового учебного года я был принят на должность старшего техника в Академию Наук Азербайджана. Семья наша не нуждалась, и единственно, что меня побуждало устроиться на работу, это было желание чем-то заняться. Учёбу в университете я занятием не считал. В те времена за непосещение одной лекции выносилось замечание, а я как-то, до сих пор не пойму как, умудрился вообще не ходить в университет, поскольку в течение всего рабочего дня находился на службе. Вскоре меня сделали  и. о. младшего научного сотрудника, у меня появились глобальные идеи в области химии и я забыл про скуку.

Выделили мне место в комнате, примыкавшей к кабинету вице-президента АН академика М.Ф.Нагиева. Хороший был человек! Интеллигентный, грамотный, приятный во всех отношениях. Он дал мне читать свою монографию толщиной в пол сантиметра, всю исписанную математическими формулами. В комнате кроме меня сидели машинистка и чертёжник. В первый день я с утра стал читать монографию и через пол часа уже безмятежно спал, положив голову на стол. Разбудил меня академик в середине дня. Я что-то пробормотал насчёт того, что у меня такая манера думать, хотя на первое мгновенье глаза мне было очень трудно продрать.

На следующий день перед работой я принял холодный душ, в первый и последний раз в жизни сделал физзарядку на добровольной основе, приехал на работу, бодро открыл монографию … и спал уже через час. На этот раз академик задержался около меня и сказал: «Я вижу, что у вас странная манера спать на работе.» Я ответил, что прочитал монографию, что мне нечего делать и поэтому я слегка вздремнул. Академик воскликнул: «Как!? Уже!?», на что я, не освоивший и первых двух страниц, скромно кивнул головой. На следующий день у меня на столе появилась новенькая иностранная электромеханическая вычислительная машина (компьютеров тогда не было, это был 1960г), и я стал заниматься расчётом реакторов. Вот тогда я и начал листать монографию и даже местами кое-что прочёл.

Месяца через два академик однажды вышел из кабинета и попросил меня взять для него в библиотеке справочник по математике. Поскольку я в основном всю жизнь общался только с бабушкой, то в тех вопросах, которые далеко выходили за пределы её компетенции, я был тщательно неразвит. В частности, некоторые вопросы, которые мне казались естественными, я спокойно задавал людям, не задумываясь о том, что им они могли показаться неестественными. Я спросил у академика в таком духе, а на кой ему этот справочник нужен. Академик внимательно посмотрел на меня через свои страшно красивые очки и, будучи очень воспитанным человеком, не послал меня на три буквы, а просто, почти, как учёный учёному, объяснил, что ему нужно вычислить объём вот этой детали. На что я ему ответил, что это очень просто и вывел формулу объёма детали. Он внимательно посмотрел на выведенную мною формулу, сказал, что формула скорее всего правильная, и удалился. Через пару недель я был произведён в должность и. о. младшего научного сотрудника, хотя только-только начинал неучиться на пятом курсе.

Через небольшой срок в лабораторию поступил газоанализатор — хроматограф. Это был здоровый шкаф, скроенный из сурового на вид железа, внутри которого ютились какие-то электрические жучки и паучки. Хроматограф установили прямо в кабинете у академика. Завоёванный мною авторитет вундеркинда сделал меня хозяином этого страшилища, и я стал заниматься хроматографией, совершенно забыв о нескольких сделанных мною глобальных открытиях в области расчёта реакторов и безумно ослабев от решения уравнений пятого порядка вручную, поскольку иностранная машинка, которая при работе гремела, как жестяное корыто, сброшенное с утёса, постоянно выходила из строя и отправлялась на починку.

Всё приборы в своей жизни я сначала осваивал, после чего уже изучал инструкцию к ним. С хроматографом получилось более или менее ничего тем более, что он был никому не нужен. Трагедия у меня случилась с газовым, обыкновенным газовым баллоном. До этого события я с газовыми баллонами никогда не имел дела и видел газовый баллон только в будке у Абрама, продававшего воду с сиропом напротив университета.

В кабинете у академика шло совещание. Несколько человек сидели на стульях, вплотную придвинутых к столу. В другой части комнаты я рассеянно возился со своим хроматографом, одновременно прислушиваясь к тому, о чём говорили. Я приделал к редуктору баллона длинный, толстый резиновый шланг, который потом собирался соединить с хроматографом. Сначала я хотел посмотреть идёт ли газ через редуктор. Новый баллон только что привезли. Поскольку я впервые в жизни увидел редуктор и не знал, как им пользоваться, я сначала вкрутил клапан после чего открыл баллон. Раздался душераздирающий вой. Поскольку редуктор был сильно вкручен, газ из баллона под огромным давлением поступил в толстую резиновую трубку, которая выпрямилась параллельно земле, завибрировала и заорала таким страшным воем, что я, стоя спиной к выходу сделал мгновенный разворот на 180 градусов и как кенгуру отпрыгнул на несколько метров от баллона. Жаль, что рядом не было судьи международного класса с секундомером. Это был всем фортелям фортель. Один из сидящих, который потом стал моим непосредственным начальником, вскочил со стула, мгновенно оценил ситуацию и закрыл газовый баллон. После этого случая я неделю размышлял над тем, как лучше уйти из жизни.

Годы работы в Баку были насыщены многими интересными событиями. Я себя чувствовал на работе, как дома. Люди были интересными, отношение ко мне было необыкновенно душевным, о чём я всегда с благодарностью вспоминаю. Я сделал и опубликовал в Докладах АН АзССР свою первую статью по синтетической органической химии. Тему я высосал из своего родного пальца. Мне просто захотелось синтезировать очень красивую длинную, симметричную молекулу. И тем не менее я понимал, что нужно, как можно быстрее, уносить отсюда ноги. О двух с половиной годах, проведённых в институте АН Азербайджана, я мог бы написать толстую книгу воспоминаний. Но это были бы не воспоминания начинающего учёного, а сборник юмористических рассказов с пометкой «Беременным и больным с переломами не читать!»

С настоящей химией я был знаком лишь по статьям в советских, а главное, зарубежных научных журналах. Первым знакомством я был обязан руководству по органической химии Бейльштайна. Этот многотомный труд, впервые вышедший в 1881 году и охватывающий научную литературу с 1771 года, был в те времена главным руководством для химиков. (Кстати Фёдор Федорович Бейльштайн родился в Санкт Петербурге). В библиотеке университета выдавали лишь несколько томов энциклопедии Бейльштайна, но мне по секрету сообщили, что огромное количество томов, полученных из Германии по репарации, лежит в подвале без разрешения к выдаче. Заведующий кафедрой иностранных языков Алиев запретил их выдавать. Когда я набрался смелости и спросил Алиева насчёт этих томов, он мне ответил, что не может найти время просмотреть все тома (каждый том был толщиной с ладонь). Не может же он, как ответственный человек, разрешить выставить все тома в библиотеке, поскольку там могут быть написаны фашистские лозунги и нарисованы свастики. Алиева в университете все панически боялись. Поскольку он так и не успел разобраться со свастиками, никому в голову не приходило бороться за светлое будущее органической химии в Азербайджане. И тома Бейльштайна к тому времени уже почти 15 лет томились в подвалах университета.

Этот Алиев был в числе первых студентов, направленных из советского Азербайджана на учёбу в Германию. Поскольку не на всякий роточек, как говорят в простонародье, накинешь платочек, я слышал разговоры о том, что в Германии он занимался в основном тем, что закладывал товарищей по учёбе. Вообще культ первых был своеобразной хохмой азербайджанской науки, но никто над этой хохмой не смеялся вслух. Не знаю, как в других республиках, но в Азербайджане нужно было от всей души уважать первую балерину-азербайджанку, первого профессора-азербайджанца, первого академика-азербайджанца, наверно даже первого пожарного-азербайджанца.

Я, как человек, выросший среди азербайджанцев и очень любящий этих людей, никак поначалу не мог понять — всё это в шутку или всерьёз. Но впоследствии мне много раз довелось наблюдать, как первые трогательно относятся к этому эпитету, сразу застывая в глубоком почтении к себе. Как правило, эти первые ничего кроме рабфака не освоили, имели самые примитивные знания в той области науки, где были первыми. В лучшем случае они не мешали работать, и когда приезжали корреспонденты за очередным интервью к очередному празднику, надевали специально хранящийся для этой цели накрахмаленный белый халат и в сотый раз рассказывали, как они пришли в Баку из села с двумя засохшими чуреками в хурджине и как стали в результате упорного труда большими учёными у советской власти. Но бывали и иные ситуации.

Я работал на втором этаже здания института, построенного ещё при царе. Здание было построено с расчётом на вечность. Стены между комнатами, превращёнными в лаборатории, были чуть ли не в метр толщиной. Здание находилось в старом районе Баку — Чёрном городе. Впоследствии мы переехали в новое специально отстроенное здание на проспекте Нариманова. В тот день я работал в старом здании. Был перерыв и мы с товарищем вышли на улицу погулять. Рядом с нашими комнатами располагалась лаборатория профессора, первого доктора химических наук — азербайджанца. Внезапно в баллоне с жидким пропаном начал протекать сальник. Несколько ребят, окончивших со мной университет, прогуливалось в перерыв рядом. Профессор распахнул настеж дверь лаборатории. Ребята подошли к двери и увидели, что течёт баллон. Они закричали, чтобы он сбросил баллон в окно со второго этажа во двор, где обычно никого не было. Заведующий лабораторией принял картинную позу и заявил, что первый азербайджанский доктор химических наук никогда не бросает баллоны во двор. После этого он приказал своей лаборантке Трошиной выключить плитки, которые грелись по всему периметру комнаты. Любой, кто хотя бы через пень-колоду изучал правила безопасности работы в химической лаборатории, знает, что за этим должно было бы последовать. Ребята заорали: «Не делайте этого», но было уже поздно. От искры при выключении произошёл взрыв. Стены повалились по обе стороны комнаты. Трошина, бывшая на седьмом месяце беременности, выбежала в коридор и тут же скончалась. Ребята много месяцев провели в больнице с сильнейшими ожогами. Самого заведующего лабораторией хоронили в камуфляже.

Через несколько месяцев после того, как я уехал из Баку, я по делам вернулся к родителям на пару дней. Как только я зашёл в дом, раздался звонок от моего друга Маиса.

— Лёнка, у тебя сохранился пропуск от старого здания института?

— По-моему где-то лежит.

— Ты можешь мне сделать одолжение? Только срочно!

— Могу, конечно, а что?

— Поезжай в старое здание и посмотри, что стоит во дворе. Садись на такси, я тебе заплачу.

По тону я понял, что у моего друга поехала крыша. Я послушно сел в такси, прошёл через военизированную проходную и вышел во двор института. Во дворе стояла огромная, шикарно обработанная гранитная плита-надгробие, на которой большими золотыми буквами было высечено: ПЕРВОМУ АЗЕРБАЙДЖАНСКОМУ ДОКТОРУ НАУК, ПРОФЕССОРУ ШАХМАЛЫ АЛИЕВУ, ПОГИБШЕГО В ОГНЕ СВОЕГО ТВОРЧЕСТВА.

Как-то я с отцом, работавшим корреспондентом, был в одном совхозе на северо-востоке Азербайджана. Нас встретил председатель — необыкновенно умный и душевный человек, который рассказывал нам душераздирающие истории. Мы сидели в креслах в его кабинете, а он сидел на стуле за письменным столом. В ногах у него стоял ящик с коньяком. Убедившись, что мы не будем пить, он перестал нас уговаривать, но сам каждые пол часа выпивал полный стакан коньяка, не закусывая, и, я такое видел в первый раз в мой жизни, совершенно не пьянел. Он рассказывал, как на голом месте создал хозяйство с огромными прибылями, как построил своим работникам современное жильё, как наладил бесперебойную продажу продуктов в Баку и многое, многое другое. Потом у него стали оттяпывать всё, что он создал. Фабрику предварительного захолаживания плодов отхватил один сосед, консервный цех — другой. Словом, всё годами организованное хозяйство разрушалось на его глазах. Этот несчастный человек, который написал письма всем, кому можно было написать, после каждой фразы произносил в качестве рефрена: «Это всё проски (происки) врагов».

Есть люди, которым происки врагов удобнее объяснять обязательным наличием некой крупной силы, соразмерной масштабу совершаемых действий. Например, жидомасонским сговором или происками ЦРУ. Стремление привлечь для объяснений капитально-большие силы в большой степени зависит от особенностей психики людей. Я вообще-то лично всегда предпочитаю там, где это возможно, разбираться с конкретными обстоятельствами, но в отношении азербайджанской науки я склонен считать, что здесь не обошлось без происков врагов. Видимо, кому-то было выгодно, чтобы азербайджанские учёные варились в своеобразном бульоне из костей первых и, как правило, не очень грамотных. Ведь вся эта ситуация была хорошо известна там наверху. То, что там — наверху умели находить соответствующие организационные решения, не вызывает никаких сомнений у осведомлённых людей. Даже я смог в этом персонально убедиться.

Как-то я проработал сутки в лаборатории, а под утро в воскресенье у меня не оставалось сил дотащиться до дома. Я положил голову на стол и, как всегда, без проблем крепко заснул. Проснулся я утром от того, что рядом разговаривали. Когда я повернул голову, то увидел директора института вместе с заведующим отделом ЦК по науке. Оба были в состоянии хорошего подпития. Директор указал на меня пальцем и сказал, что я — один из лучших сотрудников его института. Но у меня большой дефект: я по ночам работаю, а днём сплю. Тогда главный организатор советской науки мгновенно нашёл правильное решение. Он сказал, что мне нужно найти молодую, неутомимую бабёнку, чтобы я по ночам занимался настоящим делом.

Шутки — шутками, а ситуация с наукой в Азербайджане, как мне кажется, не сильно изменилась за последние десятилетия. Конечно есть много учёных, которые вопреки… Но их число несравнимо с числом тех, которые под руководством «очень больших учёных» превратились, как у нас говорят, в «калхозников-малхозников». Я думаю, что если меня захотят в России судить за фальсификацию истории, моё родное американское правительство меня не выдаст. Поэтому я говорю открыто: считаю всё это происками врагов.

Comments

[old-al.livejournal.com]

"асимптотические чернила" - они "симпатические"..

[som.livejournal.com]

вспомнил эпизод из старого фильма по сценарию Кулиева по суенарию Ибрагимбекова "в одном южном городе":

- наш сын ученый, он в научно-исследовательском институте работает.
- кем ?
- шофером на грузовике. землю возит.

[systemity.livejournal.com]

Да, я. видимо повредился. Описка фантастическая

[minclinic.livejournal.com]

А может это не происки, а простое раздолбайство в виде выполнение плана по науке? Мол в каждой республике столько-то учёных и партия будет довольна да ещё и премии с квартирами дадут. И кому потом интересно их качество, если с количеством по разнарядке всё ок. :)

[systemity.livejournal.com]

Это, конечно же, не происки, но это напоминает происки. Я имел дело с научными работниками республик. С Азербайджаном, Узбекистаном, Грузией. Из нормальных людей делали идиотов самым непосредственным образом.

[nurgazin.livejournal.com]

Мы с minclinic обсуждали этот момент, позвольте я подключусь к вашему разговору.
Т.е. вы склоняетесь все же, что действия были близки к сознательным со стороны (РСФСР) в отношении других участников Союза?

А о каком периоде идет речь в вашем повествовании?

[systemity.livejournal.com]

На Ваш вопрос в двух словах ответить трудно. Речь идёт о всех годах советской власти, хотя наиболее интенсивный процесс развала приходится на конец 50-х - начало 70-х.

Здесь три вклада: 1) Освновную часть научной и технической информации СССР получал из-за кордона с помощью КГБ. Наука в СССР играла намного меньшую роль, чем это казалось. Даже академики такие, как, например, В.Захаров, масштаб бренебрежения домашней наукой не полностью понимают. Почитайте мой рассказ: http://www.proza.ru/2010/12/13/327. Там совсем немного на этот счёт сказано. 2) Перманентное враньё и коррупция. 3) "Политкорректность" в отношении нерусских, подспудное чувство у ЦК КПСС, что они более низкого качества по фактору морали.

Писать нужно много, у меня сейчас нет времени на это. Приведу пару примеров. В конце 80-х у меня было несколько энтомологических экспедиций. Одна из них под Ташкентом в Янгиюле. Директор моего института главный учёный секретарь АН СССР лежал в кремлёвской больнице с одним очень крупным деятелем науки Узбекистана. Я с ним встретился в Ташкенте. Он выделил людей, которые должны мне были помогать. Те мне сказали: Зачем вам мотаться из Москвы сюда? Скажите, что Вам нужно написать и мы сделаем. Там нужно было подсчитывать число бабочек - вредителей.

Когда Хрущов начал политику выдвижения национальных кадров в республиках, он был идиотом чистой воды, как впрочем очень многие современные левые. Появилось негласная методология: директор - азербайджанец, заместитель - еврей, русский или армянин. Тутже все ведущие должности были заняты блатными, поскольку был выставлен ложный критерий качества руководителя - национальность.

Я слишком люблю азербайджанцев, чтобы ещё в те далёкие времена не возмущаться (в основном про себя) тем, как развращают эту нацию, выдвигая самых недостойных. Генерал КГБ Г.Алиев начинал, как прочем и Шеварнадзе, свою стремительную партийную карьеру с борьбы со взяточничеством. Он садился в такси и "ловил" неумеренно жадных таксистов. Коорупция в обеих республиках достигла потолка при этих "борцах".

Эта тема неисчерпаемо обширна и сложна. Прав был директор совхоза: Это - проски врагов. Жертвам этих происков безразлично: сознательные это враги или враги по фактору природного идиотизма.

[nurgazin.livejournal.com]

Спасибо за ответ.
(сразу сообщу, что я не пытаюсь заниматься троллингом или втянуть в спор. Мне интересно Ваше мнение)

Я гораздо моложе (74 гр, родился в КазССР) потому, конечно я основываюсь на источниках, подобных вашему. До поры, я вообще наплевательски относился к истории и политике (но видимо возраст и окружающая действительность берет своё).

Задал вопрос о временном периоде, потому как столкнулся с тем что, сталинский период (<53 г) и пост-сталинский. Трактуются совершенно по-разному (в своё время, для меня это было своего рода открытием,
моя личная память начинается с позднего Брежнева и т.д.)

Деятельность Хрущёва, вообще характеризуется, как один из основных факторов, убивших в итоге СССР. (Я склонен согласиться с этим)

Говоря о науке, а тем более передовых - фундаментальных отраслях, мне сложно говорить о её национальной принадлежности, да и собственно это не нужно тем, кто её двигает. Нечто, типа национальной филологии может двигаться исключительно национальными специалистами. Но познание законов мироздания, все ж не задача конкретной нации (если она не претендует на мировое господство).

Научные структуры - как швейцарский ЦЕРН, в общем-то, не противоречат, моим догадкам.

И вопрос: почему, в конце рассказа вы предполагаете, что вас кто-то попытается привлечь за искажение истории? Вы как человек образованный вряд ли в восторге от того, что происходит с Российской системой образования?
Мне кажется, что если вы правы - в том, что было умышленное сдерживание интеллектуального развития кого-либо из членов Союза, то теперь это применяется уже по отношению к собственному населению бывшей РСФСР(нынешней России). И вряд ли это происки коммунистов.

[systemity.livejournal.com]

Насчёт привлечения - я, конечно же, пошутил. Хрущёв был просто активен в своей тупости, поэтому вред его реально бОльший и более заметный. Но хороши были все. Схема, по которой качество жизни существенно меняется, очень проста. Станислав Ежи Лец говорил: Гуманизм переживёт человеческий род. Это так. Во всем мире с начала прошлого века непрерывно нарастает влияние идеи равенства всех людей, хотя равенства просто быть не может. Понятно почему. Под музыку этого фальшивого лозунга подонки и идиоты всех мастей катаются на плечах нормальных людей.

[kirill-bernikov.livejournal.com]

Наверное, такое (может быть, в чуть разных формах) было во всей советской науке?
Я спросил себя и спрошу Вас: и могло ли из этого вырасти что-либо путное потом? Мне довелось наблюдать маленький кусочек уже "постсоветской" "науки", когда я был студентом-экономистом, а потом аспирантом, это была вторая половина 90-х - первая половина нулевых. Всё было внешне иначе, конечно, но главное, чем всё это характеризовалось и в моё время - вот искал сейчас слово - да, "бесплодие".

[systemity.livejournal.com]

В том-то и дело, что все мы варились внутри СССР, поэтому многое видеть изнутри не могли. В 60-х годах я слушал по голосу Америки статью А.Сахарова, которую так и не сумел найти. Она была опубликована в Нью Йорк Таймс. Я слушал эту статью два дня подряд в двух частях. Я всё это помню, как сейчас, но никаких ссылок на неё в интернете нет и это странно. Так вот, А.Сахаров перечислял всё, что было свистнуто на Западе и выдавалось за достижение советской науки. После этого я несказанно поумнел: шагающие экскаваторы, открытая разработка полезных ископаемых... Там было больше сотни примеров. Челябинский тракторный завод строили американцы, все и доныне существующие телеграфные столбы устанавливали датчане и т.д. и т.п.

Да, это тяжелейшая форма бесплодия, свойственная определённым формам социализма, которую не излечит никакое экстрапоральное оплодотворение в виде Сколково, соответствующее ленинскому плану заимствования у полезных идиотов того, что нет сил сделать самим из-за того, что яйца науки прищемлены дверью свободы, равенства и братства. Наука - это неравенство!

Наука - это неравенство!

[kirill-bernikov.livejournal.com]

Согласен, хоть и не учёный вовсе. Вы правы.
А чего стоила "экономическая наука", кусочек которой застал я? Ну представьте: когда однажды "Для юношей открылись все дороги, / Для старцев - все запретные труды", т.е. вдруг стали доступны работы западных учёных, а особенно - учебники для колледжа, которые ещё и в моё время читались, как откровения какие-то, и издавались большими тиражами. А сколько мы склоняли в курсовых, дипломах и диссертациях пресловутую "переходную экономику" (в смысле - переходную от директивно-распределительной к рыночной), причём склоняли тогда, когда проблема была уже вовсе не в этом, причём уже давно... А бесконечное переписывание всех у всех, а способы обучения и защиты! Я ведь так и не стал защищаться по экономике. Мне противно стало. А второе высшее, юридическое, потом получил, когда почувствовал - ну простите уж за высокопарность - призвание.

Re: Наука - это неравенство!

[systemity.livejournal.com]

У меня где-то есть описание того, как я сдавал экзамен по политэкономии. Лекции я никогда не записывал, брал почитать конспекты у трудолюбивых девочек, книги читал за день-два до экзамена. А тут так получилось, что загулял и вспомнил про экзамен чуть ли ночью. Никаких книг по политэкономии у меня не было. Я стал рыться и нашёл в шкафу книгу знаменитого экономиста Бернштайна (кажется не ошибаюсь), которого люто ненавидел Ленин. Не имея иной возможности я всю ночь читал Бернштайна, а утром пошёл на экзамен. Мне достались вопросы, на которые я сумел ответить на базе прочитанного. Преподаватель (до сих пор помню его фамилию Тютин) в течение моей длинной речи смотрел на меня с нескрываемым восторгом и в дальнейшем, хотя это был последний экзамен по политэкономии, увидев меня в коридоре университета, радостно здоровался и слегка кланялся. Бедный Тютин всю свою преподавательскую жизнь имел дело с заикающимися попугаями. Кто-кто, а Тютин знал, что экономика коммунизма высосана из пальца и теоретически существовать не может, а придуманный Анастасом Микояном экономический закон социализма - удовлетворение постоянно растущих запросов - рассчитан на неизлечимых идиотов

Re: Наука - это неравенство!

[kirill-bernikov.livejournal.com]

И снова Вы во всём правы.
Сам учился примерно так же, брал "девочковые" конспекты, благо - уже был доступен ксерокс, и так же читал многое накануне экзамена. Ведь ничего сложного, в общем-то. Но "Капитал" Маркса, кстати, читал от корки до корки (где-то более вдумчиво, где-то - менее), хотя это был всего лишь спецкурс уже.
Кстати, вспомнил тут эпизод. Защитил кандидатскую по экономике один мой однокурсник, я был зван на банкет. Для интересу спросил у него про тему. Тему он ещё вспомнил как-то, там было что-то вроде "Экономические отношения донского казачества в условиях (sic!) современной переходной экономики России". Я спросил: "Братан, а это вообще о чём, вообще как??" Братан ответил: "Кирилл Игоревич, иди ты... (ну так, вполне по-казацки) У меня там ДАЖЕ ОДНА ФОРМУЛА БЫЛА!" Это где-то так две тысячи второй год был.

Re: Наука - это неравенство!

[systemity.livejournal.com]

Вы понимаете, почему я - автор 200 работ и 50 изобретений - не защищал ни докторскую, ни кандидатскую. Мне всё это было смешно

Re: Наука - это неравенство!

[kirill-bernikov.livejournal.com]

Разумеется, понимаю. Вам - как настоящему учёному - было смешно. А мне, никаким боком не учёному, просто противно.

бесплодие

[lizasdad.livejournal.com]

Да, бесплодие правильное слово.
Но бесплодна была вся система - от автомобилестроения до КГБ.
Народ не понимает этого ведь тогда самолёты летали, дома строили, врачи лечили, учёные публиковали труды...
Главным признаком научного бесплодия, которое я видел вокруг себя в 2х московских НИИ, где я работал, был принцип "делаем то, что получается". Не то, что на самом деле надо, не то, что ещё никто не делал, а то, на что у нас есть ресурсы. А ресурсов было мало.
Из "того что получается" высасывались публикации и авторские (люди вокруг были неглупые и манипулировать информацией умели), а потом и диссертации.
Например в химических науках был создан колоссальный массив опубликованной информации (десяток - другой специализированных журналов за 15-20 лет) 90% которой вообще не был нигде и никак упомянут или процитирован за пределами СССР. И дело тут, как вы понимаете, не в русском языке.

Re: бесплодие

[systemity.livejournal.com]

Я так устроен, что фантазировать могу, но страшно не люблю. Стараюсь писать только о том, что видел своими ушами и слышал своими глазами. Так вот, мне пришлось встречаться с самыми разными людьми. От прзидента АН Александрова, академика Басова, главного учёного секретаря АН и т.д. до мелких одержимых различными идеями функционеров. Моё впечатление такое, что руководство страны на свои научные кадры просто не рассчитывало. Всё шло из-за кордона разными путями. В оснновном через КГБ. Местные нужны были для "углубления" и доведения до практики полученной информации.

В институте министерства нефтехимической промышленности рядом со мной работал австрийский еврей Гарниш, которого чёрт дёрнул съездить перед войной в командировку в СССР. Диссертацию он делал под руководством знаменитого Фишера, который открыл аминокислоты. Много лет Гарниш был в лагерях для учёных. Начальником лагеря был директор нашего головного института, который его пристроил заведующим лабораторией. Гарниш так организвал работу, что мог не ходить в институт целый год и работа бы не прервалась ни на час. Целыми днями он просиживал в моём кабинете, мешал мне работать и рассказывал о жизне в лагерях. Так вот, единственный оригинальный процесс, который не был содран из заграницы (я не помню подробности), был разработан и внедрён через стадию пилотной установки непосредственно на завод, - плод труда Гарниша. Причём в фантастически короткие сроки.

КГБ состояло из таких хе мудаков, как и всё остальное. Несколько более дисциплинированных. Но КГБ было основным источником научно-технической информации в стране.