Судьба I

[systemity]

Гоарик Артемьевна Баласанян. 103 года года, Москва.

Родилась в Ашхабаде, с 1913 года в Москве. Преподаватель музыки (фортепиано), секретарь-стенографист и переводчик с английского.

Нет ничего веселого в том, чтобы быть такой старой. Самое страшное — я теряю зрение и не могу читать Пушкина. Я его обожаю как писателя, его портрет всегда висит у меня над головой. А еще люблю Байрона, Гете и Достоевского. Иногда удается что-то читать с помощью очков и лупы. Но сейчас уже даже и это не помогает.

Кого я уважаю, так это англичан. Помню, к нам приезжал один англичанин, вместе с Черчиллем, — никак не могу вспомнить его имя, но пост он занимал большой. Поразительной красоты был мужчина! Все женщины, завидев его, в обморок падали от счастья.

Моя жизнь была — и пока еще есть — очень долгая и очень интересная. Она состоит из красивых эпизодов. И самые лучшие годы были в царское время. Меня могут обвинить в том, что я восхваляю царизм… Но какая интеллигенция тогда была в России! Художники, поэты жили в свободной стране. А это называют ужасным царским временем. Ха-ха.

Мне было десять лет, и у меня обнаружили искривление позвоночника. Мой отец — поразительный был человек — повез меня в Москву и разместил на полный пансион в одну семью. Рядом комнату снимала певица, с которой я подружилась. Однажды к ней приехала ее подруга из Петербурга. Она была замужем, но у нее был возлюбленный, который жил в Кисловодске. Эта подруга сказала мне: «Хочешь покататься в санях?» Мы сели и поехали на вокзал. По дороге остановились у цветочного магазина — она зашла внутрь и вышла с огромным букетом цветов, а ведь была зима! На вокзале она отдала цветы кондуктору поезда, который ехал в Кисловодск. Она приехала из Петербурга в Москву лишь для того, чтобы передать возлюбленному букет цветов.

Я не верю в бога, я атеистка. Когда я училась в московской гимназии, нас, армянских девочек, было несколько, и специально к нам приходил преподавать священник. Я была отчаянная девчонка — как только приходил этот священник, на меня нападал смех. Не поддавалась никаким убеждениям, и когда он просил меня встать и прочесть молитву, я вставала и начинала смеяться — а за мной и другие девочки. Ничего со мной не мог поделать этот священник — и смеялся тоже, и злился, ничего не помогало…

Помню, как наступила революция. Я шла по улице, и меня встретила соседка. Эта женщина сказала мне: «А ты знаешь, что у нас революция?» Я больше всего переживала из-за того, что расстреляли детей царя Николая. Во время Французской революции не казнили детей. Почему это сделали у нас?

У меня была сестра. Она славилась своей красотой. Ее уже нет, ее не осталось. У меня были два брата — оба музыканты. Старший брат создавал оперу, балеты, был знаком с Индирой Ганди, такой был известный композитор — и его нет. Младший тоже был композитором — и он ушел. Почему-то никого не осталось. Только я. Об этом сложно говорить и сложно думать. К тому же ничего не осталось даже в моих воспоминаниях. С каждым днем я помню все меньше и меньше.

Элегантность — вот что главное в женщине. Даже не красота, а манера себя подать. Я помню, в пансионе с нами жила немка. Она так одевалась! Зимой носила не пальто, а зимний костюм фиолетового цвета. Костюм был оторочен мехом, и мех тоже был фиолетовым.

Сейчас молодые многие уезжают в Америку. Но, откровенно говоря, Америка меня совершенно не прельщает.

Мечтаю съездить в Париж. Французская литература наложила на меня большой отпечаток. Французы невероятно галантные люди. На свете много чего есть, чего я еще не знаю или не видела. Но трудно сказать, где бы мне было хорошо. Хорошо там, где нас нет.